Восседает весь такой. Князь дивана. Я бы отдала всё на свете именно в этот момент, чтобы войти в комнату неслышно, чтобы он не заметил и продолжил непринуждённо сидеть, уткнувшись глазами в исписанный желтоватый листок на столе, сохранив идеальную осанку, обрамлённую крепкими, широкими плечами.
Но я слонопотам, мои шаги, даже если я встаю на пальчики и задерживаю дыхание, сохраняя равновесие, никогда не ускользают от его кошачьего слуха. Он не поднял головы, но брови чуть дрогнули, и глаза чуть сузились и потеряли фокус. Я потерпела сокрушительное поражение и быстрым шагом подошла к дивану. Тяжело усевшись рядом, я повернула голову вбок, чтобы лучше его рассмотреть. Ну откуда же берутся такие дьявольски красивые люди? Возможно, он родился в день Вселенского парада планет, или в окончание какого-нибудь Великого цикла, но сами Боги, неиначе, ковали его стремительные скулы, выливали свет в его холодные, дерзкие глаза, растягивали его смешливые губы.
- Ну и как? - неопределённо и прохладно спрашивает он. Не зная этого человека, можно обидеться на его тон, признать его высокомерным. Но я знаю, что эти почти ничего не выражающие слова, брошенные столику - облегчённый выдох.
Однажды он спросил меня, есть ли у меня мечта. Я сказала, что хотела бы научиться рисовать. Не просто рисовать, а создавать. Воспроизводить людские лица так, чтобы фотографии казались неживыми. Сейчас я снова вспомнила это.
Может, он и не самый красивый на планете. Хотя, мне это кажется бредом. Тем более, манера его обращения, нет, даже эксплуатации людей, пренебрежительная, равнодушная, местами - издевательская, совершенно его не красит. Потому что губы его сжимаются в гневе и становятся полоской, хотя могут улыбаться так, что меняют температуру в комнате. А костяшки на кулаках белеют, пальцы становятся титановыми, хотя могут удержать облако, не раздавив его.
К тому же, на зло многие отвечают злом.
Но ведь у всех в этом мире свои мотивы. Прежде чем кричать о своей ненависти, присмотрись к его лицу. На его коже написаны сценарии всех его лиходейств. Вот, на лбу, между бровей, залегло предательство Той самой, рядом с которой он готов был померкнуть навсегда. Здесь, около глаз, несколько ножей, которые в унисон ему в спину вонзили его родные. На щеке, от носа и к губам, растянулась смерть человека, с которым он наконец стал чувствовать себя живым. Под глазами залёг век тяжкого ожидания.
И есть ещё.
Как то раз мы с ним бесцельно шагали по тёмной дороге. Препирательства, хамства. Когда мне надоел его цинизм, я с состраданием спросила:
- Слушай, почему ты так бросаешься на всех? Кто тебя так обидел?
Он усмехнулся и отвёл глаза. А я спросила:
- У тебя разбито сердце?
Он усмехнулся ещё шире и забавно свёл брови:
- Детка, у меня нет сердца.
Но тишину вечернего переулка не обманешь.
- А что это там стучит? - осведомилась я.
Он долго посмотрел на меня и ответил:
- Это - сожаление бьётся головой о рёбра.
Но я слонопотам, мои шаги, даже если я встаю на пальчики и задерживаю дыхание, сохраняя равновесие, никогда не ускользают от его кошачьего слуха. Он не поднял головы, но брови чуть дрогнули, и глаза чуть сузились и потеряли фокус. Я потерпела сокрушительное поражение и быстрым шагом подошла к дивану. Тяжело усевшись рядом, я повернула голову вбок, чтобы лучше его рассмотреть. Ну откуда же берутся такие дьявольски красивые люди? Возможно, он родился в день Вселенского парада планет, или в окончание какого-нибудь Великого цикла, но сами Боги, неиначе, ковали его стремительные скулы, выливали свет в его холодные, дерзкие глаза, растягивали его смешливые губы.
- Ну и как? - неопределённо и прохладно спрашивает он. Не зная этого человека, можно обидеться на его тон, признать его высокомерным. Но я знаю, что эти почти ничего не выражающие слова, брошенные столику - облегчённый выдох.
Однажды он спросил меня, есть ли у меня мечта. Я сказала, что хотела бы научиться рисовать. Не просто рисовать, а создавать. Воспроизводить людские лица так, чтобы фотографии казались неживыми. Сейчас я снова вспомнила это.
Может, он и не самый красивый на планете. Хотя, мне это кажется бредом. Тем более, манера его обращения, нет, даже эксплуатации людей, пренебрежительная, равнодушная, местами - издевательская, совершенно его не красит. Потому что губы его сжимаются в гневе и становятся полоской, хотя могут улыбаться так, что меняют температуру в комнате. А костяшки на кулаках белеют, пальцы становятся титановыми, хотя могут удержать облако, не раздавив его.
К тому же, на зло многие отвечают злом.
Но ведь у всех в этом мире свои мотивы. Прежде чем кричать о своей ненависти, присмотрись к его лицу. На его коже написаны сценарии всех его лиходейств. Вот, на лбу, между бровей, залегло предательство Той самой, рядом с которой он готов был померкнуть навсегда. Здесь, около глаз, несколько ножей, которые в унисон ему в спину вонзили его родные. На щеке, от носа и к губам, растянулась смерть человека, с которым он наконец стал чувствовать себя живым. Под глазами залёг век тяжкого ожидания.
И есть ещё.
Как то раз мы с ним бесцельно шагали по тёмной дороге. Препирательства, хамства. Когда мне надоел его цинизм, я с состраданием спросила:
- Слушай, почему ты так бросаешься на всех? Кто тебя так обидел?
Он усмехнулся и отвёл глаза. А я спросила:
- У тебя разбито сердце?
Он усмехнулся ещё шире и забавно свёл брови:
- Детка, у меня нет сердца.
Но тишину вечернего переулка не обманешь.
- А что это там стучит? - осведомилась я.
Он долго посмотрел на меня и ответил:
- Это - сожаление бьётся головой о рёбра.
Ребра у него должны быть сильные
ОтветитьУдалитьони восстанавливаются
ОтветитьУдалитьон вампир оказывается))))
ОтветитьУдалитьблин Вова!!
ОтветитьУдалитьне пали контору ради Бога
Наташа сказала, что ты гений хддддд
ОтветитьУдалитьНаташа?
ОтветитьУдалитьКакая Наташа?
Смирнова
ОтветитьУдалить