вторник, 12 апреля 2011 г.

Спаситель


Смотрели на меня волками,
Как будто я какой-нибудь злодей.
А ведь меня они создали сами,
В конце концов, я – отражение людей.
Они меня собственноручно сотворили.
Боясь из нор своих ко мне повылезать,
Передо мною двери затворили:
Сказали, что не могут доверять.
А кто из них, пройдя четыре круга Ада,
На пятом не сломается совсем?
И я пытался не сгореть, и мне награда –
Насмешки и упрёки голых стен.
Они глядят, совсем не понимая,
Что мне всего лишь надо руку протянуть;
Боятся быть изгнанниками Рая:
Таким, как я туда заказан путь.
Для них я демон, милосердия не знавший,
Тщеславный, одинокий лгун, изгой, дурак.
А я всего лишь боли наглотавшись,
Пытаюсь уползти в прохладный мрак.
Мне век назад грудную клетку разодрали,
И сердце кинули под ноги, на холодный пол,
Потом ногами это сердце растоптали,
А в грудь пустую мне вонзили деревянный кол.

среда, 6 апреля 2011 г.

Мэри. 21 год спустя.


Когда я была маленькой, каждый раз, входя в комнату, я бросала взгляд на книжную полку, где стояли восемь разноцветных книг. Это были с первой по шестую части и две седьмые. Дело в том, что, в тот день, когда книга появилась в магазинах, мы с мамой купили её, а тем же вечером папа принёс с работы, как подарок.
Этот ряд книг никогда не давал мне забыть о моём детстве, о том, что поставило меня на ноги, потому что мало сказать, что всё моё детство прошло в этой истории про волшебников. Эта сказка дала первый толчок в жизнь вообще, на ней я выросла, и моя точка зрения на мир – это взгляд через призму этой сказки. Это как отпечаток, оставшийся от прививки от туберкулёза – выемка на коже, которая появилась у меня при рождении, и, как бы ни менялась моя жизнь, она там останется навсегда, время от времени напоминая о себе.
Я помню, что в восемь или девять лет я взяла маленькую бумажку и написала на ней простую фразу: «Не забывай своей природы». Тогда я мнила себя волшебницей, и, лишь немного повзрослев, поняла, что я итак волшебница. Потому что все люди волшебники. Их силы часто заключаются в том, что они виртуозно отталкивают от себя чудеса. Эту записку я положила под телевизор, зная, что когда-нибудь его переставят или заменят. И однажды, лет через пять или шесть, мы купили новый телевизор. Старый был ещё громоздкий, ленивый. А новый был жидкокристаллический, с цифровым телевидением и всеми возможными наворотами. Я совершенно забыла о своём послании в будущее, и с удивлением обнаружила ни на день не постаревшую бумажку на полке под ножкой телевизора. Я была счастлива, потому что я итак не забывала свою прекрасную сказку.

В тот день я дала себе обещание. Я сказала: куда бы ни забросила меня жизнь, кем и чем бы я ни увлеклась, что бы я ни наделала, и с кем бы ни жила, если однажды в моё окно влетит сова с письмом, или, если я однажды услышу в коридоре туканье деревянной ноги волшебника Аластора Грюма, я брошу всё и уйду туда, куда они меня уведут. Потому что это – моя жизнь. Моё начало, моё основание.

Годы прошли с тех пор. Я выросла. Мне тридцать два года и, оборачиваясь назад, я понимаю, что немного предала себя. Я выросла, хотя мечтала никогда этого не делать. Это получилось бы в волшебном мире, но не в нашем… Эта сказка осталась у меня в памяти, и обещание я помнила как будто вчера его дала, но стала понимать, что сова уже не прилетит. Вот бы можно было извлечь из себя ребёнка и объяснить ему, что детство прошло. Что пора двигаться дальше. Что жизнь, она горькая, но она – единственная реальная. Но что поделать,  дети – это дети, и маленькая Мэри, наверно, не поняла бы. Двадцать один год назад сова не прилетела, и сейчас  у меня за плечами эта, другая жизнь, которую я раньше презирала и которой боялась. Я была ребёнком, который пытается убежать от дождя в пустыне. Он всё равно настигнет, а я верила, что вдруг откуда-нибудь возьмётся крыша, летучая крыша.
И книги теперь лежат в коробке, и иногда у меня щемит сердце, как будто обиженная, преданная Мэри сидит внутри и говорит: «Ты обещала!», и что-то подталкивает меня найти эти книги. Но я боюсь. Боюсь, что расшевелю разбитую мечту, точнее, её осколки. То, чего я хотела больше всего и то, чему не дано было осуществиться, потому что эта история про чудесных волшебников, верных друзей, летающий лошадей и алый паровоз выдумана.
Но раньше я так не считала…

вторник, 5 апреля 2011 г.

Вверх по холму


Placebo - Running up that Hill
перевод слов песни изменён мной!
+28 недель спустя
 
Мы бежим на тот холм -
Мы заключили сделку с Господом.
Он сказал, что, если мы успеем добежать до того холма прежде, чем сядет солнце, он оставит нас в живых.
Мы бежим, и ты тащишь меня за руку, потому что дыхания не хватает бежать к тому холму.
К тому холму, как к спасительному оплоту, будто там нас кто-то ждёт, будто там всё кончится. А с концом придёт новое начало. И не надо будет больше убегать...
 Мы пробегаем большое раскидистое дерево, которое не замечает смерти, которая гонится за нами. Пробегаем лиловое небо, которое предупреждает, что солнце почти село. Бежим по траве, которая подминается под нашими ногами.
Двое от сотни. От сотни обезумевших и безразличных, и голодных.
А до того холма ещё целая жизнь.
Небольшого зелёного холма, за которым, наверно, другие люди, которые могут защитить хотя бы ненадолго.
Мы бежим, и перед моими глазами лица - моих друзей, моей мамы, твоей собаки, моя квартира, мой город, превратившийся в развалины и крики. Я пытаюсь ещё бежать, хотя раньше не смогла бы. Когда солнце сядет, им будет легче догнать нас, а холм пропадёт в темноте, и нам никогда его не найти.
Как себя чувствуешь? Я верю в спасительность того холма, наверно, потому что он далеко. А где далеко - там безопасно. Но что-то во мне чувствует и последние секунды, и последние силы. Господи, неужели, нас никто не спасёт. Я хотела бы остановиться, и, пока меня не схватили грязные изрезанные руки, посмотреть в небо и попросить помощи. Но не боится ли само небо того, что тут у нас творится в эти мгновения? Двое бегут, спасаются, от сотни.
Ты тащишь меня к тому холму, потому что он - наша последняя надежда. Последний глоток свежего воздуха. Краешком сознания и ты понимаешь, что ничего там нет.
Там, на том холме, который становится всё ближе.
Земля уходит вверх. Несколько секунд бега по отвесной стене - и мы взбираемся на холм. И он начинает таять.
Там пусто. Ничего там нет. За ним - такое же поле, как по которому мы только что убегали. Наши надежды не оправдались, вот и всё. Пустое небо, пустое поле. Наверно, все уже умерли, не дождавшись, пока мы их спасём.
Все умерли, и никого нет, кроме нас двоих и той сотни.
Солнце ещё висит над землёй, цепляясь за неё краешком. Видимо, Господь кинул нас, раз не сдержал слова.
Нас валят на траву, но ты не отпускаешь мою руку. Всего лишь секунды, и всё кончается.
Это конец, а с ним придёт новое начало. Всё-таки, этот холм был дарованием свободы.

воскресенье, 3 апреля 2011 г.

Остаётся мир

Чёрно-белые фотографии потеряли цвет, чтобы не резать глаза, не делать больно. Старость вытряхнула из них весь цвет, но не вытряхнула жизнь. Они всё ещё как будто живые, вот-вот зашевелятся. Но в руках держать такую фотографию опасно: слышишь какое-то гудение, вместе с тем - треск, вой, гул, как будто что-то огромное рушится, падает, разваливается. А потом наступает тишина на секунду - и звон от разбитого стекла. Что-то абсолютно хрустальное, наполненное чистым солнечным светом. Оно высвобождается и, к сожалению, умирает. Запомни этот звук. С таким звуком умирает сказка.
Я привыкла жить в своей сказке. Я хотела бы остаться в своём мире поющего неба и разноцветного дождя навсегда. Но история заканчивается, книга закрывается, герои стареют и умирают, а я остаюсь как будто на пустом поле битвы. От неё ничего не остаётся. Только вот такие чёрно-белые вымышленные фотографии и этот ужасный, леденящий кровь звук - звон бьющегося детства. И мне приходится искать новую сказку. Хотела бы я, чтобы был кто-то, кто никогда не забудется, никогда не постареет. Чтобы было, в кого верить. Мои друзья не верят. Они не верят в волшебство, в короля Артура, в инопланетян, в домовых, в ожившие звёзды. Без веры нет надежды. Без надежды нет смысла. Я боюсь, что они живут в пустом пространстве, в котором ничего нет, раз там нет воображения.
Живя сейчас, в этом мире, который вокруг нас строится, я предпочитаю глядеть не наружу, а внутрь. Туда, где все прохожие и события, катастрофы и последствия видятся через призму. Я, когда была маленькая, выдумала себе, что после смерти попаду в сад. Я расскажу об этом, хоть это секрет. Хотя Лиза говорит, что секреты на то и секреты, чтобы их никто не знал. Но мои тайны такие - они только доолжны называться тайнами. В общем, я верила, что после смерти попаду в сад. Там растут огромные красные цветы. Чуть побольше арбуза у них головы, с длинными красно-оранжевыми лепестками. Они растут рядами, как в парнике, это лабиринт из цветов. Я должна пройти его и найти человека, который отведёт меня в следующую жизнь. МАЗАФАКА, я знаю, какая это будет жизнь! Я знаю, кто этот человек. И я знаю, что спустя шестьдесят или восемьдесят, или всего тридцать - неважно - лет я в мгновение отброшу все свои прожитые года и мысли, и стану малюсенькой. А потом попаду в новый мир, в котором всё будет по-другому.
В нём я смогу верить во всё, во что захочу. Я больше не услышу этого звука умирающего детства. Это страшно - терять его. Со временем сказка становится из волшебной лирической, вот тогда она и умирает. Но её можно оживить одним щелчком пальцев. Что я и собираюсь сделать.

суббота, 2 апреля 2011 г.

When a heart breaks (с)

Восседает весь такой. Князь дивана. Я бы отдала всё на свете именно в этот момент, чтобы войти в комнату неслышно, чтобы он не заметил и продолжил непринуждённо сидеть, уткнувшись глазами в исписанный желтоватый листок на столе, сохранив идеальную осанку, обрамлённую крепкими, широкими плечами.
Но я слонопотам, мои шаги, даже если я встаю на пальчики и задерживаю дыхание, сохраняя равновесие, никогда не ускользают от его кошачьего слуха. Он не поднял головы, но брови чуть дрогнули, и глаза чуть сузились и потеряли фокус. Я потерпела сокрушительное поражение и быстрым шагом подошла к дивану. Тяжело усевшись рядом, я повернула голову вбок, чтобы лучше его рассмотреть. Ну откуда же берутся такие дьявольски красивые люди? Возможно, он родился в день Вселенского парада планет, или в окончание какого-нибудь Великого цикла, но сами Боги, неиначе, ковали его стремительные скулы, выливали свет в его холодные, дерзкие глаза, растягивали его смешливые губы.
- Ну и как? - неопределённо и прохладно спрашивает он. Не зная этого человека, можно обидеться на его тон, признать его высокомерным. Но я знаю, что эти почти ничего не выражающие слова, брошенные столику - облегчённый выдох. 



Однажды он спросил меня, есть ли у меня мечта. Я сказала, что хотела бы научиться рисовать. Не просто рисовать, а создавать. Воспроизводить людские лица так, чтобы фотографии казались неживыми. Сейчас я снова вспомнила это.


Может, он и не самый красивый на планете. Хотя, мне это кажется бредом. Тем более, манера его обращения, нет, даже эксплуатации людей, пренебрежительная, равнодушная, местами - издевательская, совершенно его не красит. Потому что губы его сжимаются в гневе и становятся полоской, хотя могут улыбаться так, что меняют температуру в комнате. А костяшки на кулаках белеют, пальцы становятся титановыми, хотя могут удержать облако, не раздавив его.
К тому же, на зло многие отвечают злом.
Но ведь у всех в этом мире свои мотивы. Прежде чем кричать о своей ненависти, присмотрись к его лицу. На его коже написаны сценарии всех его лиходейств. Вот, на лбу, между бровей, залегло предательство Той самой, рядом с которой он готов был померкнуть навсегда. Здесь, около глаз, несколько ножей, которые в унисон ему в спину вонзили его родные. На щеке, от носа и к губам, растянулась смерть человека, с которым он наконец стал чувствовать себя живым. Под глазами залёг век тяжкого ожидания. 
И есть ещё.

Как то раз мы с ним бесцельно шагали по тёмной дороге. Препирательства, хамства. Когда мне надоел его цинизм, я с состраданием спросила:
- Слушай, почему ты так бросаешься на всех? Кто тебя так обидел?
Он усмехнулся и отвёл глаза. А я спросила:
- У тебя разбито сердце?
Он усмехнулся ещё шире и забавно свёл брови:
- Детка, у меня нет сердца.
Но тишину вечернего переулка не обманешь.
- А что это там стучит? - осведомилась я.
Он долго посмотрел на меня и ответил:
- Это - сожаление бьётся головой о рёбра. 

А вот и я

Ритка, спасибо, мне здесь нравится.
Ну, буду осваиваться. Я люблю писать худ. зарисовки. Да, я неплохо пишу. Посмотрим, понравится ли вам, читателям... ах, ведь вас ещё надо найти.